Охотник

От кутежей его трещали 
Распахнутые города. 
Не кашей с маслом, не борщами 
Он угощал друзей, когда 
Занес туда его пропеллер 
От дальних стойбищ и снегов. 
В мир, оглушающий капелью… 
И окунулся, как в купель он, 
У черноморских берегов. 

Но прежде были Киев, Рига – 
Сплошной невыносимый крик. 
И деньги нес он, как вериги, 
Стараясь сбросить вес вериг. 
Пред ним распахивали двери, 
И рос друзей медовый круг. 
И вызывали на доверье, 
Дыша, как дышат при каверне, 
Прекраснейшие из подруг. 

Когда заказывал «Особой» 
Иль дефицитнейший продукт, 
Считал: - Вот это будет соболь, 
Вот белка. Это – бурундук. 
Тогда в глазах мели метели, 
Вдруг освещая весь ландшафт… 
Шарахались интеллигенты, 
С ним пившие на брудершафт. 

…И вот теперь, на побережье, 
Он слушал праздничный хорал, 
И, нерасчетливый как прежде, 
Не загорал, а обгорал. 
И вечером в уюте женском, 
Где все кричали: – Пей, старик!, 
Где все его считали жертвой, 
Одним веселым, вольным жестом, 
Он сбросил тяжести вериг! 

…В глухое стойбище на Непе 
Он прилетал в разгар зимы. 
Опухший, черный, будто нерпа, 
И говорил: – Гуляли мы! 
И, вслушиваясь в звоны ботал, 
Дрожа под грудой одеял, 
Как говорят: – Я поработал, – 
Он говорил: – Я погулял. 

Потом, запасшись карамелью, 
Махрой, галетами, крупой, 
Свистел собак, кричал: – Эй, звери!, 
И, градусы плевком измерив, 
Он уходил своей тропой. 
Вскипало ложе карабина, 
И сталь, нетронутая ржой, 
И в прорезь выступал картинно, 
Весь белый, как из карантина, 
Облитый инеем сокжой. 
И соболи в его капканах, 
Настроенных наверняка, 
Плясали смертные канканы 
Вплоть до последнего рывка. 
И пил он снег. Жевал он щавель. 
И отпуск ждал, чтоб как тогда 
От кутежей его трещали 
Распахнутые города.